Нужно помогать пастве и гражданской, и военной оставаться с Богом в любых условиях

Интервью с руководителем военного отдела протоиереем Антонием Малыгиным

 

Все больше священников Приангарья, в том числе Иркутской епархии, проходят непростую стезю окормления наших бойцов на СВО и прифронтовых госпиталях. Не мог остаться в стороне и руководитель епархиального Отдела по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными органами - протоиерей Антоний Малыгин, настоятель Свято-Варваринского храма г. Иркутска. Он рассказал и о том, как готовился к этой деятельности, и о том, что неожиданно оказалось важным для клирика в прифронтовой полосе, и поведал о непростых фронтовых впечатлениях.

 

  -  Давайте начнем с того, как Вы впервые взаимодействовали с армией. Вам же пришлось проходить срочную службу в непростые для страны годы, во время Первой Чеченской войны. Вы как-то были с ней связаны во время прохождения службы?

  -  Когда я в 1994-96 году служил в Забайкалье, как раз началась на Северном Кавказе чеченская кампания. Личный состав нашей артиллерийской бригады построили на плацу. Задали вопрос: “Кто готов добровольно отправиться в “горячую точку?” И у нас полбригады, порядка ста человек, вызвались. Но на такой выбор имели право старослужащие, а мы, вчерашние призывники - еще не получили необходимых знаний и навыков. Когда же дошло время до ребят нашего призыва, то отбирали уже не как добровольцев, а как необходимых специалистов с конкретной военно-учетной специализацией.  И меня как раз назначили в эту группу - буквально несколько человек от бригады надо было отправить. Но эту группу неожиданно расформировали. И тогда я понял, что Господь, наверное, не хочет, чтобы я в той войне участвовал. И вот прошло тридцать лет, я буквально, за полгода до командировки, узнаю, что надо ехать на СВО, то мне стало понятно, что я больше пользы на передовой принесу, будучи священником, а не артиллеристом. У нас же есть такая особенность в Церкви - не ищи сам подвигов, никуда не напрашивайся, но и ни от чего не отказывайся. Господь так меня направил, именно в этом качестве, именно с новыми знаниями, что впоследствии очень пригодилось. Потому что люди на фронте часто служат на пределе не только физических возможностей, но и духовных и психических сил. Их буквально разрывают внутренние противоречия: страхи, эмоции и переживания. В это время рядом нужен человек, который эти переживания сможет объяснить и в нужный момент поддержать. И это непростая задача фронтового священника. На войне любой человек чувствует, что не может, при самых тяжелых усилиях, контролировать всё в своей жизни. Например, из этого, во многом, возникает ПТСР - посттравматические стрессовые расстройства. В окопах человек пытается выживать всякими способами, понимая, что от случайности траектории пуль и осколков полностью не защищает ни амуниция, ни выучка. И как это чаще всего бывает, человек пытается затаиться. Есть такая особенность нахождения там - бойцы постоянно рассредоточиваются. Причем не только в боевых условиях, но и во фронтовом быту и общении. Размежёвываются друг от друга по блиндажам, в каких-то насущных бытовых делах... И наше священническое дело собрать их, насколько это возможно. Общение там особо важно. Один там не выживешь.

 

  -  Давайте, прежде чем поделиться впечатлениями об СВО, немного поговорим о Вас. Вот Вы в свое время вернулись из армии, будучи уже верующим человеком. Как Вы потом встали на стезю священника, и как после этого Вам поручили взаимодействие с Вооруженными Силами?

  -  Как я упомянул, служил я в армии с 1994 по 1996 год. Призвали меня с третьего курса техникума. Мне пришлось брать академический отпуск, чтобы два года отслужить в армии, затем заканчивал учебу в техникуме, который окончил в 1997 году. Устроился на работу водителем. В это время в Жилкино начали восстанавливать Вознесенский монастырь, точнее Успенский храм, то что от него осталось. Настоятель храма, пригласил меня помочь ему. Два года я помогал и параллельно готовился к поступлению в семинарию.

-  А прихожанином какого храма Вы тогда были?

-  Этого же. Мы и работали там, и службы там проводили. Но я на тот момент еще был светским человеком. А с семинарией тоже вышла отдельная история. Поступал я два раза. Первый раз я пытался поступить в Московскую семинарию 1999 году. У нас несколько человек тогда туда собирались. Семинарий ведь в те годы было немного. В Москве я не прошёл, но во время поездки получилось встретиться с отцом Кириллом (Павловым), старцем и духовником монахов в Троице-Сергиевой Лавры. Он меня благословил на поступление уже в другую семинарию, сказав: “Поступай дальше. Московской семинарией всё не заканчивается”. И я оказался в Тобольске. Закончил семинарский курс в 2005 году. Во время учебы вспоминается интересный случай, который сейчас уже воспринимается как Промысел Божий. В отделе периодики семинарской библиотеки всегда лежали свежие газеты. Мы туда часто забегали, читали новости и церковные, и светские. Однажды, я открываю “Церковный вестник” за 2003 год, а там рассказывается о Крестном ходе в микрорайоне Зеленый, в Иркутске, с мощами святых Елизаветы и инокини Варвары. И поскольку у меня был опыт восстановления храма с «нуля», а в микрорайоне Зеленом духовная жизнь только начала зарождаться,  - я про себя подумал: “Я бы не смог взяться за такое”. И вот после окончания учебы я вернулся в Иркутск. Владыка определил меня сначала в Крестовоздвиженский храм, где я год дьяконствовал. А уже в декабре 2006 меня отправляют именно в микрорайон Зеленый. Выходит, Господь, меня заранее готовил к этому служению. А в микрорайоне Зеленый работа с военными наладилась естественным путем.

  -  То есть, Вы вначале чисто географически ближе к армии стали?

  -  Да. Все как бы естественно получилось. Для меня вообще самый сложный вопрос: “Как Вы пришли к священству?”. Я, до сих пор, не знаю, как на него ответить, могу только проследить канву сопутствующих событий.  Потому что все шло своим чередом, как бы по ходу жизни. Это у апостолов и святых бывали призывы на служение знаковыми или особенным. Кто-то ослеп, как апостол Павел, у кого-то произошло еще какое-то чудо. А у меня священнический путь получился каким-то естественным образом. Просто Господь ставил меня в такие ситуации, которые сами к тому подводили. И вспоминается, как Лука Войно-Ясенецкий рассказывал, что для него, священство, не стало каким-то неожиданным, выбор между быть врачом или священником, был естественным, взвешенным и уже решенным: там, где больше всего можно было помогать людям. На меня, конечно, изначально очень повлияло общение со священниками в 1990-е годы. Стало постепенно понятным, что Господь зовет меня даже не просто к алтарю, а на конкретное дело. Вначале меня назначили исполняющим обязанности руководителя епархиального отдела по взаимодействию с Вооруженными Силами и правоохранительными органами, а с 2013 года закрепили за мной эти обязанности уже полностью.    

  -  Это также было связанно с близостью прихода к военной части?

  -  И это тоже. Кроме того, с начальником Иркутского территориального гарнизона по сути приходится решать многие вопросы по взаимодействию всех военных частей региона.

  -  А на тот момент военнослужащие на службы в храм заглядывали или все общение происходило только в части?

-  Я же там был не первый. До меня там были многие священники. Они тоже, в разной степени, взаимодействовали с военными. Я попросту “подхватил эстафету”. Просто с годами сотрудничество становилось всё более целенаправленным и эффективным. А с 2014 года, когда меня официально поставили на должность штатного помощника командира дивизии по работе с верующими военнослужащими -  гораздо легче стало работать. Ты уже входишь в их структуру, понимаешь жизнь военных изнутри. Ведь, что такое Церковь и Армия, это как два огромных “адамантовых камня”. У каждого - свои традиции, правила, уставы. И у начинающих взаимодействие с армией священников часто возникают трудности.  Приезжают побеседовать, а священника не принимают. Говорят: “У нас боевые занятия”. Важно понять, что требуется найти точки соприкосновения, прежде чем что-то рассказать, показать и сделать. Потому что у них, как и у нас, правила очень жесткие и регламентированные.  Ведь даже в вуз или школу ты не сможешь нагрянуть и вклиниться в учебный процесс. Что уж говорить о такой структуре, как армия. И кроме этого понимания, кроме собственной самодисциплины, нужно еще и внутреннее чутье иметь, чтобы находить общий язык. И еще есть особенность работы с военными - можно, конечно, стать таким “свадебным генералом”, человеком, которого приглашают только на официальные мероприятия. Но наша задача - влиться в будничную жизнь военнослужащих. Когда ты становишься своим человеком буквально на бытовом уровне. Тем, к кому в любой момент можно подойти, позвонить, обратиться.

  -  Вы начали официальную, должностную, работу в части, как раз в непростом 2014 году. Когда стало на границах неспокойно. Тогда уже какие-то моменты, связанные с грядущим проведением СВО, со взаимодействием с нашими будущими территориями (тогда еще независимыми новыми республиками) уже были? Какое-то общение налаживалось?

  -  Со стороны Церкви - да. Священники туда уже ездили и окормляли ребят, хотя о СВО еще никто и ничего не подозревал.

  -  Речь идет о военнослужащих и гражданах ЛНР и ДНР, или о российских добровольцах, которые там уже появлялись?

  -  И тем, и другим это общение было нужно, и добровольцам, которые отправлялись туда на свой страх и риск – требовалась духовная помощь. Все уже понимали, что конфликт будет серьезный и на долго. И перед бойцами вставали проблемы, которые надо было как-то решать. Это же не только на бытовом уровне, но и на духовном уровне непросто. Помню, пришел ко мне один человек с ужасом в глазах и спрашивает: “Как это два славянских народа лбами столкнулись?”. Так что ездили и помогали. Паства и военная, и гражданская - похожа в своих чаяниях и исканиях. Ей надо помогать, настраивать, воодушевлять. И чтобы с Богом они всегда оставались в любых условиях. А потом стало всё проходить централизовано. Синодальный отдел по взаимодействию с вооруженными силами Московского Патриархата постоянно организовывает выезды с предварительным обучением священников.

  -  А чему учили?

  -  Важно отметить, есть штатные священники военных частей, а есть внештатные, иначе -  добровольцы.  А чтобы священник - доброволец был там полезен - его надо обучить элементарным вещам. Как общаться с людьми в условиях боевых действий и после них. Что из себя представляет военная структура. И самое главное, без чего сегодня невозможно, медицинская подготовка, - надо изучение основным навыкам медицины, первой помощи при огнестрельных и осколочных ранениях.

  -  То есть вы не только, что называется, капелланы, но и парамедики?

  -  Да. Хотя эти знания даются на начальном уровне, но они очень нужны. Потому-что когда что-то прилетает - бывает некогда искать человека с серьезным медицинским образованием. Кто что может, кто что умеет, кто первым сможет прийти в адекватное состояние после взрыва - тот и начинает помогать.  Если священник рядом в окопах - зачастую спасает раненных. У нас же есть священники-герои, которые получили серьезные награды и признание.

  -  А непосредственно Вы когда впервые попали в те места?

-  У меня этим летом был первый выезд. Остальное я рассказываю со слов других военных священников. Мы же общаемся в своей структуре между собой. Опыт перенимаем. Потому что опыт у священника военной части в мирное время, и у того, кто побывал на СВО - разный. И очень ценно то, что передают священники, побывавшие там неоднократно. Почему так важно обучение священников? Есть вещи, которые в тылу, вроде бы, не пригождаются. Меня после возвращения, например, спрашивали - в каком облачении там служить? Мы же уже и облачения готовим под ту ситуацию, в которой будем находиться. Чтобы не выделяться от остальных военнослужащих.

  -  Это речь о тех камуфляжных облачениях, которые были приняты не так давно по уставу? Выглядят они, действительно, очень непривычно.

  -  Действительно, непривычно и необычно. Но это вопрос жизни и смерти.  Надо понимать, что священник - приоритетная цель со стороны противника. Я не исключаю, что ее поражение особо оплачивается для снайперов и дроноводов.

  -  Это, наверняка, и идеологического противостояния касается? Там же в ВСУ есть и раскольники трех видов, и неоязычники, и оккультисты всех сортов.

  -  Да, прежде всего идеологическое, духовное, религиозное, конфессиональное – по-всякому можно назвать. Но, во-вторых, мы своим присутствием не должны обнаружить ребят, которые сидят или в засаде, или в укрепе, или в блиндаже. Потому что “птицы” (армейское условное обозначение дронов и БПЛА) летают, всех выслеживают. И они бьют по тем местам, где будет больнее всего. А поскольку вокруг священника обычно много людей, то ими он считается целью приоритетной, которая может дать максимальное поражение живой силе. Поэтому в новых военных условиях приходится многое менять. И форму взаимодействия с военнослужащими, и даже служебные принадлежности.  Приходится подстраиваться под ситуацию. Даже в богослужебных моментах. Понятно, что не всегда и не везде полноценную Литургию можно отслужить, и даже простой молебен.  Бывает, дают буквально несколько минут, чтобы исповедать и причастить солдат. Помню, дали всего 10 минут на все про все. Двое следят за небом, остальные исповедуются и причащаются, потом они меняются, другие подходят.

  -  А вот такие короткие службы, они, наверняка, имеют прецеденты за многие века войн, которые пришлось вести православным воинам? Такое в традиции имеется и канонично?

  -  Да. Это нормально, канонично. У нас все по-настоящему. Есть же и в мирной жизни такие ситуации. Когда мы болящих причащаем - мы же не служим ту же Литургию. Стараемся разобраться - болящий в сознании или нет, при смерти или нет. И подстраиваемся под ситуацию. Тут то же самое. Конечно, максимально используем все возможности, чтобы человека напитать чем-то духовным.  Но всегда ориентируемся на время и возможности. Подводить военных мы не имеем права. Любая ошибка чревата опасностью для человеческих жизней.

  -  А что предшествовало Ваше поездке на СВО в плане взаимодействия с Вооруженными силами здесь, на месте? Как эта подготовка выглядела?

  -   Подготовка была большая. И моральная, и духовная. Так как мы, армейские священники, люди полувоенные, то мы также действуем по приказу, а их у нас два.  Первый от духовной власти, другой от военной. Многие священники отозвались на призыв священноначалия помогать не только в подразделениях, но и госпиталях.

  -  Это было после весны 2022 года?

  -  Да, это сразу же было, отреагировали сразу. Все в Церкви понимали, что будет происходить. Там же восемь лет было великое противостояние, при котором пострадало очень много мирного населения. Многие волею судьбы оказались на опасной территории. Пережили все ужасы войны. А это очень вещи страшные. Поэтому все понимали, что ничего доброго с той стороны к нам не придет. Я был в одном из приграничных сел, пострадавшее от противника.  Так вот, село из 400 дворов было полностью пустым. Было видно, как люди убегали и забирали только самое нужное. Заходишь в дом, всё брошено. Стоят консервы открытые. В кружках чай. Открыты шкафы. Времени на сбор у людей не было.

  -  Они знали, от какого зла бегут...

-  Конечно. Мы зашли в местный храм в этом селе. Книги служебные лежали на аналоях   раскрытыми, свечки стоят на подсвечниках… Такое ощущение, что только что богослужение закончилось, и люди только что вышли. Храм был осквернен. В алтаре все разбросано. Видно было, что священник, который в спешке собирал утварь - не все успел забрать. Облачения висят, некоторая утварь церковная не на своих местах. Очевидно, что были считанные минуты, потому что противник ничего целого и живого после себя не оставлял. Ну и потом, перед отходом, ВСУ уже рушили все дома, здания и постройки, в том числе и церковь. Чтобы нам ничего не доставалось, когда мы на эту территорию снова пришли. Вот такой запомнился момент.

  -  А когда Вы узнали, что Вас в зону СВО отправят?

  -  Мы с самого начала боевых действий это понимали. Для меня это был вопрос времени. Где-то за полгода до поездки нам сказали готовиться. Мы собирали документы, личные принадлежности, амуницию.  Потому что мы хоть в штат части и входим, но являемся гражданскими служащими.  Священнику не положено общее обмундирование. А там нельзя без хорошего бронежилета и качественной каски и т.д. Благо, что сейчас есть разные благотворительные фонды.   Можно обратиться и чем-то из снаряжения помогут. Но когда едешь в первый раз, то не знаешь на практике, что особенно нужно, что и как надо подогнать под себя.  

  -  А какое-то обучение, те же курсы первой помощи перед поездкой проходили?

  -  Синодальный отдел Патриархии регулярно для военных священников проводит курсы. Там есть и тактическая подготовка и медицинская. Но я проходил обучение в военном госпитале который у нас в микрорайоне Зеленый. Многое зависит и от самоподготовки. Благо, сейчас в Интернете есть - можно почитать, посмотреть видеоролики от специалистов. Потому что медицина тоже на стоит на месте, а развивается. Наложение жгутов, введение лекарств - все меняется. Но кроме знаний и умений, нужно тренировать и навыки. Ведь когда приходит шоковое состояние - без автоматизма и навыков на подсознании не всегда сможешь правильно отреагировать, сделать медицинские манипуляции так, как надо.

  -  Но одно дело посмотреть картинку, или даже видеоролик, а другое попробовать перебинтовать товарища, или отработать приемы на медицинском манекене. Вот эту практику нарабатывали?

-  С этим сложнее немного. Все, кто ездит на машине, знает, насколько за последние годы “похудела” аптечка. Кроме бинтов в ней практически ничего нет. Когда я в 1994 году сдавал на права - там еще были медикаменты. А сейчас их применять никто, кроме профессионального медика, не имеет права. Ты можешь только остановить кровь. Осколки, снаряды летают повсюду. Остановка крови требует внимательности и аккуратности. Забыл написать бумажку, где указано время наложения жгута - у раненого через час будут осложнения. Это надо помнить всегда. Господь хранил - знаний не применял пока. Тем более, что у нас священники трудятся не только на поле боя, но и в госпиталях. Есть даже священники-врачи, для которых этот первая профессия, и которые проводят операции. Господь приводит каждого своим путем. Чему научился - в том и пригодился. Но первичная подготовка нужна всем. Хотя бы крови не бояться. Иной палец порежет и ему уже дурно делается. А на фронте ранения бывают не просто серьезные, а очень страшные. Это в фильмах показывают приукрашено. В жизни по-другому. Я видел в основном следы заживающих ранений. Но и они очень уродует. А ребята с этим живут. Многие живут и с осколками внутри - ждут будущих операций. Ранения зачастую отражаются и на душах людей, для многих ситуация не очень хорошо складывается. Поэтому мы там и находимся -  чтобы человеку показать и рассказать о Боге, и что безвыходных ситуаций не бывает. Эмоциональное, душевное состояние - очень влияет на выполнение боевой задачи и на восстановление после ранения. А также человеку надо объяснить почему он там находится. Почему именно он там оказался, а не кто-то другой. Там выполняют боевые задачи не только добровольцы, но и мобилизованные. Они, может и не собирались туда, но вот нужны Родине на фронте. Бывают вопросы и у контрактников. Сложное задание, одни на штурм идут, а другие в тылу. Опять же вопросы: “Почему я, а не другой?”.

С контрактниками проще. Они более осознанны. Не буду скрывать, что для многих это выход из непростой жизненной ситуации. Но есть те, кто отправляется на фронт по зову сердца. У каждого поколения в России своя война. Был Афганистан, потом две Чеченских кампании. Сейчас вот СВО.  Все рискуют жизнью. Поэтому вопрос “за деньги или за идею” - вообще неуместен. За каждым бойцом стоит семья. Когда говоришь с ребятами, они никогда не скажут “я вот пошёл, я по жизни одиночка, один я такой хороший”. Они всегда говорят о своей семье и близких. Кто на контракт идет, чтобы родителям помочь, кто на операцию родным собирает, кто просто ипотеку закрыть хочет. Вокруг каждого бойца в тылу - всегда много людей, которые от него зависят. И поэтому каждый павший - большая потеря для детей, родственников и близких.

  -  Какие у Вас были первые впечатления и мысли, что Вам особенно запало в сердце, когда Вы прибыли на СВО?

-  Я провел там практически все лето 2025 года. Зона ответственности у меня была большой - километров двести по протяженности фронта. Я вроде бы легкий на подъем. Любим с семьей путешествия, жить в палатках на природе. Но на линии соприкосновения территория обстреливается. Из-за этого совсем другие условия поведения, и даже перемещения человека. Я очень быстро научился по звуку определять - к нам летит снаряд, или от нас. А самый интересный вывод для себя я сделал по поводу физподготовки. Конечно, я знал, что надо привести себя в адекватную физическую форму. И самый распространенный вид физкультуры - это бег.  А оказалось, что нужно еще скоростные навыки езды на велосипеде по пересеченной местности. Пошли мы на первое задание.  До ребят надо было преодолеть расстояние в 15 километров, это туда и обратно. Автотранспорт привлек бы внимание, а пешком было идти слишком медленно - нас бы тоже засекли и накрыли с дронов. И вот по полю с буераками, на простых велосипедах, которые в ржавом виде побросали ушедшие из ближайшей деревни жители, мы и отправились крутить педали. А что поделать? Если в войнах прошлого стреляли из артиллерии по площадям, чтобы подавить противника, которого даже не видно, то сейчас совсем другие возможности разведки и наблюдения. Даже скорость снарядов другая. Ты всегда как на ладони у БПЛА. Вот и приходится искать какие-то неожиданные решения. Много лет я не сидел на велосипеде, а тут потребовалось вспомнить навыки. Но добрались, исповедовали, причастили, пообщались с бойцами, и вернулись таким же образом. Поэтому и к физнагрузке надо готовиться. Чтобы не быть обузой для бойцов. С хроническими болезнями, диабетом, сердечно-сосудистыми проблемами туда отправляться не стоит. Потому что нечестно заставлять бойцов тащить за тебя твою поклажу и делать скидку на твое состояние или возраст. Можно, наверное, не очень здоровому человеку в тыловых районах пригодиться, а на передовой не каждый сможет выдержать. Буквально, 10-килограммовый бронежилет вроде не ощущается на ровной дороге. А на пересеченной местности уже дыхания не хватает. Приходится иногда приподнимать его, чтобы продышаться. А кроме брони есть еще церковная утварь, какое-то дополнительное навесное оборудование, аптечки...Нужно быть ко всему готовым.

  -  А почему Вам такой громадный участок дали?

  -  Нужда такая была.

  -  Все-таки не хватает там священнослужителей?

  -  Не хватает. Очень сильно. Хотя порядка тысячи священников ездит периодически. Но все равно этого мало. Надо понимать, что бойцы не сидят в 200-километровом окопе цепью, где к каждому можно подойти по очереди. Это не Первая мировая и даже не Великая Отечественная. Солдаты в разбросанных блиндажах находятся. Бойцы в километрах могут быть друг от друга. Сегодня, условия войны совсем другие, например, практически прямых танковых столкновений нет. Поначалу они были, как в войнах прошлых времен, а сейчас бои превращаются в индивидуальные противостояния малых групп. Уже сложно собрать вокруг себя хотя бы взвод. Заходишь в каждый блиндаж, где по два, по три человека. Встречаешь в отдельном окопе одного человека - причащаешь его одного исповедуешь. Зато всегда личностное такое отношение. Но это и лучше. Есть возможность поговорить откровенно. Они тебя видят, как человека, а не функцию. Интересно, что самый распространенный вопрос, который мне задавали: “Что Вы здесь делаете? Мы наоборот хотим всё это для себя закончить и домой отправиться, а Вы сюда приехали”. Денег мы, священники, за это не получаем. Идем по зову души. Ребятам надо помогать. Да и у нас тоже своих знакомых там много.

  -  Вы говорите, что появление священника в окопах многих удивляет. А может, есть такие, которые ждали этой встречи и этого окормления?

-  Мы не можем говорить, что там поголовно все верующие. У каждого своя история. Но в чем-то основном все мы равны. Как бойцы сами говорят: “Мы здесь «форматируемся», точнее обновляемся”. Старая история жизни уходит в прошлое. Даже у тех, кто из мест не столь отдаленных туда попал. И их не стоит осуждать - за их счет многое в заварушках, вроде Бахмута, было решено. Война не так, как исповедь, но тоже личную историю обнуляет, хотя исповедь и не заменяет. Да, мы все грешники, в какой-то степени. Но перед исповедью и Святой Чаше мы все одинаковые. Но мне, кстати, в основном попадались регулярные части, и чаще контрактники, а не бывшие заключенные, и даже не мобилизованные, так что общался я обычно именно с  контрактниками. Гораздо сложнее в тылу общаться с родственниками, потерявшими близкого человека. Это особая категория людей, которая требует повышенного внимания и понимания со стороны Церкви.

  -  Вы же с членами семей военнослужащих не только на приходе встречаетесь, но и в специальных центрах?

  -  Да, центры есть, в том числе и в нашем городе. Правительство области много внимания на них обращает. Слава Богу, что сейчас они не брошены, по сравнению с другими войнами - Чеченской или Афганской. Сейчас никто военнослужащему не посмеет сказать: “Мы тебя туда не посылали”. Все понимают, что это не просто война. В нее так или иначе мы все вовлечены. Где-то военнослужащие или их жены нас приглашают, где-то в храме происходит общение. Важна роль и различных фондов и благотворительных организаций. Кстати, не только в моральной поддержке раненых и их родственников, но и в материальной помощи, особенно в технике. На фронте и техника не всегда выдерживает боевых ситуаций. Требуется постоянное пополнение и вкладывание средств. Это вложение в сохранение жизни бойцов. Война приобрела новое цифровое и техническое лицо. Чисто физическими человеческими силами там не одолеть врага.

  -  Кто бы мог подумать, что важными военными специалистами станут те, кто увлекался компьютерными играми и собиранием радиоуправляемых моделей...

  -  Да. Сколько я с БПЛАшниками встречался - ребята  20, даже 19 лет, но уже подписавшие контракт. И без их “птичек” теперь на фронте - никуда. Парни с таким увлечением рассказывают, кто как летает, как улавливают вражеские частоты, что они видят на экране. Их детское хобби превратилось в важнейшие боевые навыки. Молодежь у нас хорошая. Надо видеть эти положительные черты. Как бы мы молодежь ни ругали, но именно она нас сейчас защищает. Она не только себе, но и нам светлое будущее обеспечивает. В молодежь надо вкладываться. Морально и душевно в том числе. Многого они не просят. У кого-то есть и слабости, но они с возрастом выправляются. Самое главное куда и к кому человек попал, где он воспитывается и мужает. Кстати, профилактика ПТСР чем определяется? Главное, чтобы по возвращении человек не остался один. Чтобы вокруг него были понимающие люди, своя среда - семейная, общественная, духовная. Вот от нее зависит, найдет ли боец себя в мирной жизни или нет. Да, есть такая вещь, как «героизация». Человек понимает, что на фронте делал правильное дело. Приходит домой, а тут все не так, как ему кажется. И начинается: “Я за вас воевал, а вы тут как на курорте были”.

  -  Это чувство недооцененности или что-то еще?

  -  Не знаю точно. Мне кажется, что это чувство «высшей справедливости». Они, в большинстве своем, вольются в мирную жизнь. Но первый диссонанс с реальностью - он всегда будет и не всегда положительным. Наша задача их встретить здесь и этот диссонанс принять, понять, облегчить.  Всем нам потребуется терпение, понимание, может быть и знания какие-то.

  -  Что можно посоветовать бойцу, который вернулся, но специального окормления не получил? Где ему успокоения искать? Вот хочет он попасть к священнику, который имеет опыт работы именно с ребятами, побывавшими на СВО. Где искать такого? Или любые духовные вопросы можно решить с любым приходским батюшкой?

-   Во-первых, работа требует комплексного подхода, ведь человек состоит из трёх начал - духовного, душевного и телесного. Соответственно, для каждого уровня нужен свой профессионал: храм - для духовного, психотерапевт - для душевного, врач - для телесного. И, во-вторых, надо понимать, что это процесс долгий. Может быть даже годами будет проходить. Если человек сам почувствовал какую-то внутреннюю проблему, или сказали ему об этом, то он должен понять, что надо искать исцеления и не усугублять своим поведением, образом жизни, жизнь окружающих. Потому что мы же понимаем, что он в таких случаях не один страдает. Он страдает вместе с семьей. А это еще и дети. А потом еще и окружение на работе и все общество в итоге. Поэтому, хорошо, что государство сейчас все что можно делает для лечения, реабилитации и трудоустройства. Это боец все получит. Но что касается духовного - надо идти к священнику. Я не думаю, что надо искать какого-то особого батюшку. Необходимо просто найти такого человека, который тебя выслушает. Потому что священник не всегда имеет нужную компетенцию, давать советы, но выслушать может каждый. Многое значит просто выслушать. У нас в Церкви исповедь во многом - это выслушивание человека. Не вступая в разговоры, прения, нравоучения. И важно, чтобы человек не замыкался. Поэтому священники и находятся на СВО. Мы пытаемся создать общинность, чтобы все понимали, что все друг от друга зависят. Приведу простой пример - сидят ребята, смотрят что-то, каждый в своем телефоне. Предлагаешь им, а давайте попробуем смотреть то же видео, но на одном телефоне, все вместе. С таких мелочей начинается общинность. И любое воинское подразделение - община своего рода.

  -  Вы несколько раз повторили эту мысль - что и на фронте важно не затаиваться друг от друга по блиндажам, и по возвращении важно стать членом какого-то коллектива. Частью общины. Так, наверное, и легче найти ответы на свои вопросы, потому что они более-менее одинаковые?

  -  Да. Боец же должен понимать, что он не один в своем роде со своей проблемой. Есть ребята, которые уже вернулись. Они тоже могут дать какие-то советы и ответы. А у Церкви, в принципе, есть ответы на все вопросы. Но специалистов мы тоже приветствуем, которые занимаются какой-то медикаментозной помощью. Самое главное, чтобы ты внутренне не зациклился на своем “я” и не подумал, что “ я никому не нужен, меня никто не поймет”. Все поймут, примут и помогут. Только надо проговаривать свою определенную проблему.  Человек должен понять, ради чего он выполнял там свой воинский долг. Потому что ценность его подвига, определяется тем обществом, которое он защищал: мирное население, в том числе, и его родные, близкие, братья-сестры, насколько общество осознает и оценит его вклад в свое будущее и безопасность. Ну и достижение спокойствия духа - дело постепенное. Вот как мы от греховности очищаемся годами и десятками лет. У каждого же степень и того, и другого разная. Каждая травма требует своего времени на исцеление. Церковь помогать в этом деле готова, поэтому постоянно об этом говорит, чтоб мы включались и помогали молитвой и конкретными делами.

И хотелось бы напомнить о том, что на каждом богослужении, когда произносится прошение: «Молимся о богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте», мы понимали и молились о «воинстве нашем» не просто как об одной из структур Министерства Обороны людей, а как о конкретных людях, от действий которых зависит наше благополучие и возможность вести духовную жизнь. 

 

Беседовал Андрей Маковский

Пресс-служба Иркутской епархии